Казалось, можно было вздохнуть с облегчением. Но тут беда обрушилась уже на саму Валентину Петровну.
Среди ночи она проснулась с ясным сознанием того, что умирает: сердце колотилось так, что его толчки отдавались в висках, переносье, даже зубах, сжимало грудную клетку, а в голове вспыхивали и гасли ослепительные молнии. Она закричала, забилась, комкая одеяло, простыню, подушку. Муж хотел соскочить с кровати, но забыл, где ее свободный край, и со всего размаха стукнулся пятками о стенку. Прибежала Аринка. Она стояла в длинной ночной сорочке, приподнятой маленькими крепкими грудями, и жалко дрожала. Муж соскочил наконец с кровати и теперь прыгал, пытаясь попасть ногой в штанину. Валентине Петровне было худо, очень худо, и все-таки она все видела, все замечала, и среди тысяч мыслей, проносившихся в голове, возникла и такая: как некрасива, как неэстетичная смерть...
Но она не умерла. К счастью, «скорая помощь» явилась незамедлительно, дежурил опять тот самый молодой доктор, который смотрел Юрку. Он сел к ней на постель и встал только через полтора часа, когда после нескольких уколов и вливаний, тепло укутанная, согретая грелкой, приложенной к ногам, Валентина Петровна успокоилась и даже задремала. В продолжение всего того времени, что врач и фельдшерица хлопотали возле нее, сбоку кровати стоял муж, почему-то с галстуком в опущенной руке, а чуть поодаль сидела на стуле и постукивала зубами Аринка. Халат па ней был надет шиворот-навыворот, глаза одичали от страха, а спутанные волосы намокли от слез. Но ее нога держащейся на кончике пальцев серебряной домашней туфельке была так изящна, руки, которые она, сама того не замечая, все время подламывала, так красивы, что молодой доктор отводил глаза от лица больной и то и дело бросал взгляд на Арнику.
Наутро Валентину Петровну забрали в больницу. В узкой длинной комнате, под самым потолком, тускло горела одинокая лампочка, панели в рост человека, окрашенные в серовато-зеленый цвет, казалось, источали холод, а за окном был бесснежный ветреный декабрь, и окостенелые ветки какого-то дерева качались туда и сюда, монотонно, как маятник...
В палате было восемь коек. Рядом с Валентиной Петровной лежала старуха с раскиданными по подушке седыми прядями и хрипела. И другая старуха, на другой койке, осторожно жуя булку вставными зубами и подбирая крошки в подставленную лодочкой ладонь, бесстрастно констатировала:
— К ночи кончится: излияние крови в мозги.
