Звягин перестал улыбаться, задумчиво отбросил к пепельнице коробок спичек и стал помешивать ложечкой в гуще остывшего кофе. Он не отвечал Журавлеву, а Маша, опустив светлую, гладко причесанную голову, робко затихла, потом сказала еле слышно:
— Почему вы так говорите? Вы режиссер, а не, кажется, вы не любите кино. Или я вас тоже рассердила?
Рассердили? О! Не-ет! Заблуждение, драгоценная Маша! Я работаю в кино, но всей душой презираю и ненавижу! Кино — это красивенькая и, значит, пошлая ложь, наверное, так или почти сказал бы великий Лев Толстой! А я скромно добавил бы: оно, с точки зрения Адама и Евы, только щекочет нервы скучающему мещанину, которому некуда деть себя по вечерам, и он ищет кинематографические или телевизионный цикл.
— Скажите, пожалуйста,— тем же тихим голосом продолжала Маша.— Скажите, почему нет сейчас в литературе... например, Льва Толстого? Журавлев притворно расхохотался:
— У нас есть Евтушенко. Кстати, он близок к кино. У него отработанные жесты и прекрасная манера держаться.
— Нет... я вас серьезно спрашиваю,— повторила Маша и зябко потянула воротник шубки на щеку.— Все-таки, почему сейчас в литературе нет Толстого?
— Потому, что слишком много парикмахерских, уважаемая Маша. И много, чересчур много кино! И телевизора, этого дьявольского сэндвича из пошлости и обмана!
Маша поежилась, закутала горло мехом воротника, робко повела на Звягина непонимающими глазами. Звягин же, все, помешивая ложечкой кофе, бодро поймал ее вопросительный взгляд, яркий от волнения, и заговорил вроде бы полушутя:
— Можно ли считать себя правдолюбцем, если прийти гостем в дом матери и ни с того ни с сего сказать ей, что любимый и добрый сын ее глуп? Или громко заявить женщине при людях, что у нее порваны чулки? Это значит — ходить вокруг людей с видом врача, поставленного к умалишенным. Не так ли?
— Григорий Михайлович, быстро, быстро! Встать, парижане, встать, приготовиться к посадке. Машенька, застегнуться на все пуговицы, бойтесь сырости при выходе на аэродром! Мы летим, Григорий Михайлович, коробки с фильмом погружены в самолет — проверила. Туман рассеивается, через пять минут объявят наш рейс!
Директор группы подошла к столику, запыхавшись, с распаренным от делового возбуждения лицом, в распаспахнутом по-мужски пальто, и Звягин быстро сказал: «Ну, вот и отлично»- и с облегчением прикоснулся к локтю Маши она же взволнованно начала застегивать шубку, и, когда, прощаясь, я пожал ее руку, эти слабые, мнилось, лишенные жизни пальчики были ледяными. А Журавлев живо поднялся и, сгибая голову в изысканном поклоне, сверхкорректно и фальшиво простился с Машей и Звягиным, после чего сел, заложив ногу за ногу, выказывая холодное равнодушие.
Злясь на эту его игру, я пошел проводить Звягина в зал ожидания, и он, перекинув плащ через плечо, как-то даже обрадованно полуобнял меня, когда мы выходили из бара.
— Простите, Григорий Михайлович, вы мне Машу не представили, а я постеснялся спросить. Она — ваша жена?— спросил я, мучимый порочным любопытством, глядя на раскачивающуюся впереди длинную заячью шубку. — Вы женились?
— Просто ангельский подарок с небес,— проговорил грустно Звягин и на миг зажмурился. — Наверное, это покажется вам сентиментальностью, но судьба, воистину, послала ее мне... Она училась в Щепкинском. Потом два года тяжело болела. Странно — в наше время туберкулез. Да, я женат на ней. Вы посмотрите ее на экране. Она прекрасна!— Звягин помолчал, озадаченно хмурясь, оглянулся в сторону бара.— А вообще — что это творится с вашим попутчиком? За что он столь люто возненавидел меня? Знаете, так, как он, меня ненавидели только женщины... Мои бывшие жены.
