Я вернулся в бар, по-прежнему тесно заполненный пассажирами со всех задерживающихся международных рейсов, по-прежнему душный от смешанных запахов горячего кофе, сигаретного дыма, в, нагретой в тепле влажной одежды, и протиснулся к своему столику меж кресел, возле которых всюду стояли портфели, дорожные сумки, сак-вояжи. Журавлев сидел все в той же позе (нога закинута за ногу), глаза закрыты, лицо искажено какой-то непонятной горькой мукой, гибкие пальцы потирали виски, он глубоко дышал носом, будто успокаивая сердцебиение. На столике я увидел две налитые рюмки: пока я провожал Звягина, он заказал еще коньяку.
Я сел напротив, удивленный выражением лица Журавлева, недавно насмешливого, презрительно-брезгливого, и он тотчас приоткрыл глаза, настороженно вспыхнувшие злостью и мигом погасшие, затем взял рюмку, сказал неестественно высоким голосом:
— По последней. Знаете за что?
— За что? За вашу злость и доброту? За изменчивость вашего настроения?
— Не изображайте, ради бога, сестру милосердия. Ни к чему!— яростно понизил голос Журавлев и, морщась, сильно ударил рюмкой о мою рюмку.— За женщин, без которых мы, мужики, полнейшие обезьяны! За все благословенные ночи, когда они нас терпели! За вашу жену, за мою, за эту вот наивненькую, ангелоподобную Машеньку! Адам и Ева, будь вы прокляты в своем соитии! Выпьем за эту проклятую правду плюса и минуса, которой, в общем-то, никогда не бывает.
— Не бывает?
— А вы так уж счастливы?
Он усмехнулся, жадно опрокинул в некрасиво раскрытый рот рюмку, опять помассажировал, потер виски. А я почему-то вспомнил жену Журавлева, маленькую, гибкую, с круглым, всегда обтянутым задом, темноволосую, всю нервно наэлектри-зованную, похожую на цыганку смуглостью кожи, неизменно наркотически блестя ее фигуре, было что-то обворожительно-притягательное, как тайна, и было нечто отталки-вающее в ее лице, в птичьем, островатом подбородке Детей у них не было, семейная жизнь полностью скрыта от посторонних, но говорили, что порой они жили на разных квартирах — так хотела она, постоянно окруженная энергичными плоскогрудыми приятельницами из околотеатрального мира или молодыми людьми с узкими талиями, поэтому мне не раз казалось, что Журавлев или не вполне счастлив, или сам хотел такой жизни.
— Не очень понял вас,— сказал я сердито.— Что с вами случилось? Набросились, таки тигр, на кино, на Звягина, облили и Машу ядом, непонятно зачем. Маша — жена Звягина.
Журавлев дернулся в кресле, страдальчески прижал ладони к вискам, будто унимая головную боль, простонал:
— Ах, во-он что? Представляю — невинная, очаровательная, почти дитя, лежит с ним в постели и с отвращением покоряется ему, седому и потрепанному козлу. Неужели вы верите, что она любит его?— и, мотая головой, договорил хриплым шепотом:— Впрочем, такие, как Маша, часто бывают, развратны и лживы. Вы запомнили ее глаза? 1лаза неземной чарующей девственницы? И эта слониха-директорша с усиками? Слышали ее медовые сюсю?
— У вас греховно разыгралось воображение,— зал я, изо всех сил сопротивляясь разъедающей
циничности недоброго ума Журавлева, который точно бы мстил за что-то, неизвестное мне, о чем можно было только догадаться.
Что было у нег? Несчастная семейная жизнь?
Ложь между ним и женой?
— к черту, оставим это,— покривился Жура лев.— Не буду говорить неприятное вам. Кончено Однако наш рейс всё еще не объявляют. Когда ж вылетим? Пойду узнаю. Сидите, я пройдусь.
— Подождите,— сказал я с головокружительной дерзостью.— Вы любите свою жену?
— Безумно,— прошептал он, почти не разжимая зубов.— До самоубийства. И я счастлив. Вам этого не понять.
— И вы ревнуете ее?
— А знаете ли вы разницу между любовью и ненавистью? Не переходит ли одно в другое?
И, шелестя материей элегантного пиджака, он зло оттолкнулся от подлокотников, поднял из кресла свое сухое, почти юношеское тело и упругой походкой спортсмена двинулся между столиками в зал ожидания, где за стеклянной стеной все так же полз, переваливался туман, мокро поблескивая на бетонированных дорожках, на металлических телах едва угадываемых во мгле самолетов.
А я смотрел на его спортивную спину и думал о том, что вот объявят посадку и я полечу в Западный Берлин с глубоко несчастным человеком, обреченным на ревность, близкую к ненависти, без надежды на помощь и исцеление, однако выбравшим свое несчастье как счастье.
