Все проходит через меня и все сливается во мне — майские светлые ночи, июльские ливни, холодок летнего утра, шорох листьев в колее проселка под сентябрьским ветром, луна над осенним оголенным лесом, первый снег и вместе с тем искренняя и фальшивая улыбка, глупость и ум, красота и уродство.
Однажды в музее я стоял перед леонардовской «Мадонной Литтой», готовый молитвенно упасть на колени, и думал, что полотно это принадлежит не какой-либо одной стране, не какой-либо одной национальности, а всему человечеству.
Я помню, как из жаркого и шумного Рима мы с писателем Чингизом Айтматовым ехали в провинциальную тишину, приглашенные на обед итальянским критиком Вигорелли, и в тесноте, в толпе электрички я внезапно увидел совсем рядом деревенскую мадонну Литту, прекрасную, полногрудую, синеглазую, пахнущую чесноком. Она громко, нестеснительно разговаривала со своими подругами, смеялась,— и в этой ничем не прикрытой естественности я чувствовал женщину, которая две тысячи лет назад могла быть близкой со мной, рожать мне детей, гладить огрубевшей рукой по голове, целовать уставшего, пропыленного, пришедшего к очагу поздним вечером с поля...
Нет, Италия, а не Сахара и не пустыни Ливии — колыбель человечества. Мадонна Литта — это мать всех матерей, и младенец у нее на коленях — это я и не я, а все те, кто почитает своих матерей, кто помнит тепло материнской груди, ласковый и обращенный на тебя взгляд милосердия, прощения, самоотверженности, любви, ибо нет 3 ничего, равного вселенскому чувству материнства,— поэтому я стою, готовый упасть на колени, перед этой скромной и вечной красотой мадонны Литты, моей матери, вспоминая и тот вагон электрички, и нашу поездку в загородную квартиру Вигорелли, где огромная гостиная, освещенная во все окна лимонным осенним солнцем, переходила в огромную библиотеку. Я вспоминаю наши беседы о красоте мира, об уничтожении технократами этой красоты, необходимой человечеству,— и вижу в темных глазах жены Вигорелли мягкую доброту, прощение всем нам, оглупевшим в пустопорожних фразах мужчинам, вижу надежду, теплоту мадонны Литты, этой матери всего сущего.
Признаться, я люблю древнегреческую трагедию и не люблю прославленную эллинскую скульптуру, ее классически бесспорную и вследствие этого тесным корсетом сковывающую мои чувства повелительную красоту и форму, когда не остается места для свободного полета фантазии. Ведь самое короткое расстояние между двумя точками — это прямая линия, абсолютная ясность, четкость, наглядность и, в конце концов, скука, ибо в предельной лаконичности для игры воображения не хватает ветряного простора, причудливых лесных тропинок, старых проселочных дорог, современных автострад, перекрестков и поворотов.
Я люблю извивы человеческой мысли, сложную многоемкую весомость истины, ее угловатую неуклюжесть, ее великую и грустную простоту, найденную и открытую тобой через страдания и радость, подобные родовым мукам, и собственной смерти, и воскресению после нее.
