— А! Пожалуйста, входи, Валерия!— внезапно испуганно сказал он и с артистически виноватой улыбкой глянул на открывшуюся дверь смежной комнаты, отчего, словно бы прижались к черепу! его крупные уши.— Ради бога...
В кабинет торопливо вошла молодая женщин! с раскинутыми по плечам каштановыми волосами, в похрустывающий синтетический плащ, красивое, незнакомое и очень знакомое лицо, возможно, видел в каком-то кинофильме) было надменным.
Не выпуская чемодан из руки, обтянутой перчаткой, она холодным кивком поздоровалась со мной и, шелестя коротким плащом вокруг соблазнительно открытых колен, пошла в переднюю. Звягин, чересчур вежливо извиняясь передо мной, торопливо вскочил и вышел следом. Потом из передней донеслись сдержанные, однако, различимые голоса и его фраза:
_ Мы ведь договорились. Ты возьмешь абсолютно все: мебель, вещи, в том числе и машину, я на тебя ее уже оформил. Только умоляю, делай все это, когда меня нет дома. Я не хочу, чтобы мы расстались с ненавистью.
Она гневно прервала его:
— Ты хочешь, чтобы мы расстались смеясь? Я настолько плохая актриса, что и зарыдать не сумею? Я способна только скулить, как щенок. И оплакивать Максима.
— Валерия, умоляю, оставь его мне. Ты актриса — дети не твоя специальность. Ему нужен я, мужчина...
— Кому ты нужен?! Мужчина! Посмотри на себя. Дешевый лицедей!
Гулко хлопнула дверь на лестничной площадке, и среди наступившей тишины минуту спустя щелкнула цепочка. Звягин вошел в комнату и с отяжелевшими глазами утомленно провел рукой по влажному лбу, будто стирая этим жестом глубокие морщины, после чего с непонятным смешком похлопал себя по груди и спросил, не бывает ли у меня здесь вот некой сосущей холодной пустоты. И сейчас, вспомнив, что четыре года назад был нечаянным свидетелем этой неприятной сцены, я опять испытал едкое и грустное любопытство к Звягину, искренне обрадованный встрече с ним вот здесь, в баре Шереметьевского аэропорта. И мне было странно видеть насмешливо-задиристый взгляд Журавлева, нацеленный то на Звягина, то на Машу, стесненно глотающую кофе из чашечки.
— Так что же вы везете в Париж?— с усмешкой повторил Журавлев.— Какую-нибудь любовно-сентиментальную муть? Он, она, он и безутешные рыдания под фонарем?
— А что везете вы, коллега?— спросил спокойно Звягин и так же спокойно, не дожидаясь ответа, заговорил: — Впрочем, и я, и вы плаваем в своих проблемах, как корабли под разными флагами. Вы рассматриваете мир прагматически, с точки зрения человека, которому хочется для человечества избытка материальных благ. Так ведь? А я пытаюсь взглянуть на человека с точки зрения тысячелетий, простите за нескромность. Со дня грехопадения Адама и Евы.
— О, я давно подозревал, что вы очень скромный человек! И активно нравственный, как пишут о вас в статьях. Вы любимец публики. Это точ-чно!
— В каком смысле?
— Во всех смыслах. Так что же остается вечным?
— Пожалуйста. Он и она,— с прежней невозмутимостью ответил Звягин, как бы вовсе не чувствуя привкуса яда в вопросе Журавлева.— Что бы ни было, мир рождается и разрушается Адамом и Евой.
— Чушь! Банально и старо, как мир! И надоело до тошноты!— возразил Журавлев.— Архаизм! А современные проблемы? Куда их девать? Спрятать
и закрыть на амбарный замок? Любовная коллизия— он и она — вот, говорите, камень преткновения? А куда прикажете выбросить социальные КОНФЛИКТЫ? В мусоропровод они не влезут! Не то время для сентиментальных любовницей с точки зрения тысячелетий?! Все это ересь крокодилья!
Одну минуту,— серьезно прервал Звягин, и го выпуклые светлые глаза пошарили по потолку с отсутствующим выражением.— Послушайте. Объявляют кому-то...
