— Ба, знакомые все лица!— крикнул он приветливо, в широкой улыбке обнажая выпуклые зубы, и, как бы локтями обняв своих спутниц, сразу с уверенной стремительностью повел их к нашему столику.— Классик!— бархатным баритоном произнес он, кинул плащ на спинку ближнего кресла и стиснул меня в объятиях.— Вы куда? Зачем? Один? А-а, простите... и вы?— он выразительно обволок своими белесо-светлыми навыкате глазами Журавлева.— Союз властителей дум? Вы — Журавлев? Так ведь?
— А ваша фамилия — Звягин, если я не запамятовал?— в тон ему ответил Журавлев, однако галантно поднялся, предупредительно пододвинул женщинам два кресла от соседнего столика.— Прошу покорно.
— Сначала познакомьтесь,— весело заговорил Звягин, поворачиваясь к женщинам.— Директор моей картины Кира Ивановна Алфеева, без экономической мудрости которой мы пропали бы (круглолицая, в распахнутом пальто женщина с усиками внезапно пунцово покраснела, но сейчас же порывистым мужским пожатием стиснула руку мне, затем Журавлеву), а это — Маша Воробьева, актриса, сыграла в моем последнем фильме заглавную роль, восходящая звезда кинематографа (девушка в шубке испуганно расширила и без того огромные глаза, ее влажные от волнения пальчики едва шевельнулись и выскользнули из моей ладони, оставив ощущение чего-то слабого, беспомощного). Летим в Париж с премьерой. А куда вы — догадываюсь. Вероятно, в Западный?
— Угадали,— сухо сказал Журавлев.— Везем. Я спросил, что они будут пить — коньяк
или кофе?
— Именно! Коньяк и кофе! Разумеется, ни то ни другое!— насмешливым басом заявила Кира Ивановна, покопалась в сумочке, вынула какие-то
бумаги и мужеподобным движением коротких ног отодвинула кресло.— Мне еще надо позвонить на студию. Потом зайду в диспетчерскую, узнаю, (как у них с туманом. Просто чепуха, простокваша какая-то в воздухе! Присматривайте, Григорий Михалыч, за Машей — ни сигаретки, ни коньяка, ни кофе. А то будет выглядеть драной кошкой перед парижскими снобами! Кофе портит цвет лица! Я сейчас вернусь, дети мои.
— Тебе не жарко, Машенька?— спросил ласково Звягин.— Здесь душновато. Как ты себя чувствуешь?
— Н-не знаю,— Маша расстегнула шубку, тонкая шейка ее освободилась из-под меха; мягкие, летней прозрачности глаза тихо сияли, она облизнула губы, сказала жалобно, умоляюще:— Очень пить хочется. Можно мне хотя бы два-три глотка кофе? Ну, пожалуйста,— добавила она тихонько, взглянув на меня.
Я принес кофе.
— Значит, с новым шедевром в Париж?— проговорил Журавлев, весь вдруг ершисто, вызывающе подбираясь в кресле, с очевидным и непонятным мне раздражением.— Очень рад и весьма польщен встретить вас вот так демократично на аэродромном перекрестке, Григорий Михайлович!
— Я поухаживаю за тобой, Машенька,— строго проговорил Звягин, не ответив ему, и аккуратно отшелушил обертку на плиточке сахара, отделил один кусочек, размешал его в кофе, как это мог сделать заботливый отец.
Я заметил нетерпеливую гримасу на лице Журавлева, которого, видимо, злило, что Звягин не слушал его, а оказывал подчеркнутое внимание совсем неизвестной актрисе, этой девочке с непорочно-ангельскими глазами, надо полагать предмету своего очередного увлечения.
Я знал, что Звягину не везло в семейной жизни: с первой женой он был разведен, вторая ушла от него к молодому ученому-физику, ушла четыре года назад, как раз в тот день, когда мы познакомились. Тогда он пригласил меня к себе и, предложив написать сценарий, долго размышлял о том, что пора бы перенести на экран истинно смешное и трагическое, что могло бы вызывать у людей искренние слезы и искренний смех. Он говорил об этом, а покрасневшие жилками глаза его то и дело останавливались на закрытой двери в смежную комнату, где четко звучали по паркету женские каблучки, решительно передвигались стулья и, вероятно, открываясь и закрываясь, прерывисто поскрипывала дверца шифоньера. Узкое лицо Звягина было болезненно бледным, тонкие морщины прорезались в уголках припухлых век, постриженные под мальчика седеющие волосы спадали на длинный белый лоб — будто не лицо, а гипсовая маска предельно уставшего человека. Не перебивая, я слушал его и оглядывал кабинет, запущенный, неприбранный, по всем стенам завешанный афишами его фильмов, золотописными дипломами разных фестивалей; пыль волокнистым пушком серела на паркете, на полированных островках рабочего стола, заваленного грудами нераспечатанных писем, папок со сценариями.
