Все эти многомиллионные тиражи журналов типа «Плейбой», «Адам и Ева», все эти издания разнообразных и разномастных «Кэнди», все эти энциклопедии и руководства по сексу и эротике («Кама-Зутра») в лавочках на набережной Сены и в магазинах близ Монмартра, все эти секс-фильмы с девизом «нон стоп», идущие на парижской пляс Пигаль или гамбургском Реепербане, на ночных улицах европейских и американских городов, все эти варианты и вариации извращенной любви, что за три марки можно наблюдать в окошечки на Сан-Паули,— все это, пошлое, тошнотное, оголенное, говорит, что бог любви и ее великой тайны предан людьми и покинул их, оставив им в наказание одну физиологическую сторону, унизительную технологию больного воображения, одно механическое удовольствие. А это не приносит радости, ибо лишено главного — подлинного чувства и нелегкого завоевания предмета любви. Утрачивается здоровье самого сильного влечения рода человеческого, обретена роковая болезнь цивилизации — омертвение чувства.
— А вы не смейтесь, анекдоты я не рассказываю, не люблю этого дела. О чем говорю, в жизни было. Возвращаюсь после собрания, темнотища, конечно, хоть глаз выколи, собаки лают, ветер через заборы брёхи носит — одно слово: распрекрасная осень в наших краях. Иду впотьмах, думаю, как бы ноги в канавах не переломать, и тут вижу — впереди на площади фонарь горит, и кто-то под фонарем на своих собственных четырех ползает, мычит, сопит, как охренелый боров, вроде позапрошлый снег ищет, и бровями землю бодает. Подхожу, смотрю — дело понятное: бухгалтер наш Иван Сазонович Бирюков на четвереньках туда-сюда передвигается, а лысина под фонарем как бубен блестит. Правда, не большой он любитель горячительных напитков, но... по большим праздникам грешил. «Ну, чего,— спрашиваю,— землю руками щупаешь, Сазоныч? И долго ты путешествуешь так?» «Друг сердечный,— отвечает,— я себя с ног до головы опозорил, как теперь мне жить,— говорит,— как жить теперь?» — И белугой заревел, аж вся рожа перекосилась.
«Растрата?» — спрашиваю. «Она»,— говорит. «Так чего же ты, такой-сякой, тут под фонарем раком ползаешь?» — «А кто ж,— говорит,— меня в темноте увидит и пожалеет, горемычного. Тюрьма мне теперь». Во, силен, академик! Многих видал я хитроумных, а этот себя обхитрить хотел! Привел я его домой, посадил на крыльцо, спрашиваю: «Как случилось? И много ты растратил, Сазоныч?» — «Чего растратил?» — «Да денег».— «Каких денег? Никак очумел ты?» — «Да ты сам говорил, когда давеча под фонарем ползал». А Сазоныч вроде отрезвел сразу. «Прости,— говорит,— друг, никакой у меня растраты в кассе нету. Вдруг представился мне сегодня смертельный кошмар, что недостачи у меня пять тысяч, и в позоре души пошел, рванул я крепко похоронах своей совести и чуть с ума не сошел. Спасибо, ты меня пожалел, от себя самого cпac». Во, бывают психи, а!
