Она была в каком-то черном шелестящем, как кольчуга, одеянии, жесткую колючесть которого я ощущал. Она целовала меня, а я смутно видел ее бледность, черную прядку волос на виске, но черты лица, когда она поворачивалась ко мне, будто бы ласково, влюблено улыбаясь, были нечетки.
Мы шли по незнакомой улице старого Замоскворечья, и было, наверное, время к вечеру, вокруг темнело, в сумерках размыто и молчаливо стояли дома, а она говорила, что нам надо уехать куда-то в древний русский городок, чтобы никто там нас не знал, пожить несколько дней в маленькой провинциальной гостинице вдвоем... Я шел рядом, чувствовал ее нежные губы, вкрадчивый шелест ее черного колючего платья на теплом упругом бедре (похоже, это уже было когда-то в нашей ушедшей юности), воображал, как счастливо буду обнимать ее там, в тайной провинциальной гостинице, как она исступленно будет любить меня в тихом номере с окнами, открытыми в городской парк или сад, пропахший яблоками, как мы будем бродить с ней по ночным улицам этого русского городка мимо полуразрушенных храмов, мимо старых купеческих лабазов на пустынной под луной площади — представлял эту жизнь вдвоем в тишине и покое и ду-мал, что этого не может быть, что это противоестественно. Я видел ее юной, в пору нашей краткой школьной любви, но сознавал, что сейчас ей было столько, же лет, сколько сейчас мне. Мы уже прожили свою жизнь, и близость между нами казалась невозможной — в ней и во мне жили как бы два возраста, и это безнадежно разъединяло нас и горестно сближало воспоминанием о несбывшемся.
И мы всё шли и шли по безлюдной улице, говоря о том, что не свершилось, не сбылось в нашей жизни, а она по-прежнему улыбалась и преданно целовала меня, потом, неощутимо придержав за рукав, вдруг приостановилась и, потупясь, зачем-то начала подниматься по каменным ступеням к стеклянным дверям темной аптеки, каких сейчас не бывает, но какие были в моей и ее молодости. Я видел, как она всходила по ступеням, чуть напрягая спину, чуть покачивая талией, обвитой шелестящей материей, и не понимал, зачем ей нужно в эту аптеку и почему на ней это металлически-жесткое, неприятное, точно змеиная чешуя, платье.
В ее взгляде, в прохладных детских губах была грустная безобманная преданность, овеивавшая и ее и меня ожиданием нескончаемого блаженства в годы нашего беспечного довоенного утра, но теперь я знал, что это наваждение, что я люблю свою жену, не имею права предавать ее, что покорные губы этой девушки и вместе пожилой женщины в черном погубят нас с женой, и убеждал себя не прикасаться к ней, забыть, не думать о ней, боясь ее необоримой, влекущей власти, этого ее траурного платья и этого обещания блаженства, которое никогда еще не испытывал.
