— Ты погоди, не кипятись. У тебя ж дочка в девятом классе, у тебя ж невестка.
— Ага, дочка, невестка. Невестка с дитем, дочка как не с задачками, так на пианине...
— Вдобавок депутату республиканского Совета зарплата идет,
Прохор поднял было хмурое лицо. Видно, ему ютилось спросить, сколько платят, но он вдруг мах-мул рукой:
— А, баба в дому — дороже всяких денег.— И пояснил: — Вот эту рубаху сам стирал: женка подводила итоги соцсоревнования.
— Ну и не переломился,— нетерпеливо отозвался Виктор Семенович — ему уже начинал надоедать бесполезный спор.
— Обед людской не нужен, рубаха чистая не нужна... Скоро позабираем дома на замки, а сами переселимся в коровники да в свинарники!— выкрикнул Прохор, наливаясь полупьяным гневом.
Перед Виктором Семеновичем промелькнули Маня, Григорий Иванович и десятки других колхозников, но он уже заразился гневом Прохора и шагнул к нему, сверкая глазами из-под насупленных бровей. Так они стояли, меряя друг друга злыми глазами. Первым не выдержал Прохор:
— А, все равно ведь меня не послушаете. Сделаете, как вам нужно...
— Еще не хватало, чтобы я плясал под дудку всякой пьяни,— вздернул голову Виктор Семенович.
Прохор с потерянным выражением лица поиграл гаечным ключом и двинулся к двери, но прежде чем открыть ее кулаком, обернулся и негромко сказал:
— А выпил я, Семеныч, всего ничего. И то по причине: Сергуньке, внуку, сегодня годик...
Надо было немедленно вернуть Прохора и извиниться: никогда тот пьянью не был. Выпивал, но не больше, чем другие, а на работе под хмельком увидел его Виктор Семенович впервые. Но он прижал горячий лоб к оконному стеклу и не двигался: где-то в глубине души жила и благодатная, и развращающая мысль, что все-то ему, председателю «Беларуси», простится.
