Пытливый ум заглядывает в глубь недр. Поиски причин землетрясений — древнерусские легенды приписывали их Индрику-зверю, ходящему под землей и трясущему ее,— дали первые знания о геологическом строении планеты. Робкими зарницами освещается мрак, который царил и в биологии. На Руси вводится впервые строгий карантин (во время страшной холеры, поразившей Европу,— это о ней пушкинский «Пир во время чумы» — и перекинувшейся в Новгород, Псков, Москву). Он явился, в сущности, первым научным методом борьбы с эпидемиями, ибо мор уже рассматривался не как кара божья, а как нарушение определенных санитарных правил, которые подвластны человеку. Наконец, есть сведения, что уже Борис Годунов задумывает создание в Москве первого университета.
Но конечно, нелегко приходится в России научной мысли. Эпоха Ломоносова. Все отрасли знаний получают мощный толчок. Но не забудем: сам Ломоносов не был до конца понят современниками. Даже когда им были закончены блестящие работы — открыт закон сохранения энергии, обнаружена атмосфера на Венере, объяснено образование полезных ископаемых и многое другое, когда его, первого из русских, избирают членом Лондонского королевского общества (в котором был когда-то Ньютон),— фаворит Елизаветы граф Шувалов попросту запрещает заниматься ему естественными науками. Шувалов (лучше Ломоносова!) знает, что истинное призвание ученого— история и поэзия. И в ответном письме великий ученый умоляюще выпрашивает у всесильного графа часы на физику и химию хотя бы во время досуга «вместо бильярду». «Разве нам десять Ломоносовых надо? Нам и один в тягость» — читаем мы в одном из начальственных документов того времени.
И все же... Не только неуемная жажда познания да личное мужество помогли купцу Никитину проложить путь в Индию, Дежневу — за сто лет до Беринга — открыть пролив между материками. Подвиги, подобные этим, могли быть совершены только на основе знаний, системы знаний о законах природы, которые были накоплены ранее Россией. А знания такие были. Жила просвещенная мысль, пробиваясь через церковные и государ-ственные запреты, не страшась гонений и даже казней, с каждым десятилетием все увереннее утверждая себя.
Но много ли мы знаем об этом? «Темная» печать, замкнувшая века, словно заворожила и нас, современников, и мы не делаем даже попытки заглянуть в ту узкую щель, которую открывают нам специалисты. В силу какой-то необъяснимой инерции мышления мы как бы заранее уверены, что ничего там не увидим.
