В 1978 г. в журнале «Техника — молодежи» Никольский опубликовал статью о паровозах. Пришло несколько откликов. Один из них Никольский дал мне прочесть. «Я жил в районе Киева,— пишет адресат,— на станции «Сырецкая роща». Недалеко от нас проходила линия. Я часто приходил сюда, любовался проносившимися паровозами. Знакомы были все: ОВ, ФД, «овечки» (Ов), «эшаки» (Эш). Редко радовал гордый красавец С. На каждом повороте были семафоры, стояли штабелями шпалы. Мне и сейчас чудится их смоляной запах. Хорошо было! А потом паровозы исчезли, появились тепловозы. Вместо семафоров поставили скучные железобетонные столбы. И я перестал ходить на дорогу».
По мере чтения письма я строил предположения: кто же его автор? Пенсионер, оставшийся без дел, единственной радостью которого было провожать проносившиеся машины? Или старый железнодорожник, воспринявший смену паровой техники на тепловую и электрическую как личную трагедию? Видимо, все-таки последнее. Иначе откуда ему знать профессиональный железнодорожный жаргон? Но читаю дальше: «В 1975 году меня призвали в армию, и по мере того как наш состав двигался на восток, я отмечал, что на каких-то перегонах еще ходили паровозы. Это были мимолетные картины, но радость потом не проходила целый день». Получается, что даже в 1978 г. это был, в общем-то, юноша. «Паровозная болезнь» не обошла и его.
...Было когда-то: многие десятки серий паровозов. Для разных грузов, разной длины перегонов, рельефа. Конструкторская мысль пробовала, нащупывала, искала лучший вариант. Серии назывались буквами алфавита, и в ход шли даже фита и ижица. Спустя много лет после революции на путях еще можно было увидеть машины с выведенными твердым или мягким знаками. Паровозы были славой и гордостью страны. По их числу оценивалась военная и экономическая мощь государства. Без них не мыслилось будущее. «Наш паровоз, вперед лети...» Великий Андрей Платонов сравнивал впечатление от паровоза с впечатлением от пушкинских стихов. Он писал j машине: «Я мог подолгу глядеть на нее, и особая растроганная радость пробуждалась во мне — столь же прекрасная, как в детстве, при первом чтении стихов Пушкина». Нашелся бы сейчас писатель, поэт, который мог бы также поставить в один ряд машину и Пушкина? Правда, это было и время другое, другая эстетика, когда о технике и поэзии говорили одними словами. Но так, как говорил Платонов, не говорил никто. Неожиданный, отдельный, своей нежной чистой душой заставляющий нас почувствовать, пережить судьбы всего окружающего — людей, земли, машин, он глубже других сказал, какое значительное место занимали паровозы в сознании людей.
