«Владимир Ильич,— вспоминает Бонч-Бруевич,— как всегда отнесся совершенно спокойно ко всему, мною сообщенному, и лишь спросил:
— И что же, мы все-таки поедем?
— Конечно... — ответил я ему».
Вся организация переезда возложена на осторожного и практичного Бонч-Бруевича. Старый подпольщик, хорошо знакомый с революционной тактикой, конспираторской работой, он осуществляет, возможно, самую большую и ответственную конспираторскую акцию в своей жизни. В тайне держится срок отъезда. Членам правительства о нем сообщают внезапно. Выбрано 10 марта, вечер, когда в Петрограде был самый спокойный, ничем не примечательный день. Но меры предосторожности — чрезвычай-ные. Загрузка состава идет не на главной, Николаевской дороге, а на ее соединительных путях, находящихся за Московской заставой. Подано два состава, какой из них будет правительственный — никто не знает. Все окна одного из поездов освещены, только потушены огни в последнем вагоне. Именно в этом поезде демонстративно показывается Я. М. Свердлов.
Он проходит по вагонам, его узкая бородка мелькает то в одном, то в другом окне. Но потом он переходит в темный вагон, и никто уже не видит — на улице тоже темень,— что происходит дальше. Остается ли он в вагоне, покидает ли состав? А между тем Яков Михайлович спрыгивает с подножки и переходит во второй состав. Окна там темны, но это уже не ложная завеса: именно в этом поезде и находится правительство.
Были приняты и другие конспиративные меры, вспоминает Бонч-Бруевич, правда, не уточняет, какие. Возможно, одной из них стало то, что двум паровозам серии С (а именно она, как наиболее надежная, была выбрана для переезда) был дан один и тот же номер — 245. Это только предположение, но в пользу его говорит вся тревожная обстановка тех дней,, слишком большая осведомленность эсеров о приготовлениях к отъезду и в связи с этим необходимость выверить каждый шаг, принять самые осмотрительные меры. Уловка просилась сама собой, и вряд ли Владимир Дмитриевич с его тонким тактическим чутьем отказался бы от нее: два состава с одинаковыми номерами паровозов вполне могли смешать карты слежки.
И еще один довод. Во всей предшествующей истории паровозостроения России ни одна машина не имела дублирующего номера — регистраторы не ошибаются. Такой номер был только у этого паровоза — правительственного. Вывод напрашивается сам собой: по-видимому, уловка была умышленная. Так один и тот же номер закрепился за двумя паровозами. Под ним они ходили еще десятки лет по разным дорогам, в разных концах страны. И так уж случилось, что мудрый и разумнейший шаг, предпринятый во имя спасения вождя, в их собственной- судьбе, судьбе паровозов, сыграл роковую роль.
