Позже, спустя год или два, я прочитал о какой-то современной искусствоведческой теории, которая говорила о том, что старые архитекторы шли вслед за художниками и скульпторами, стараясь одухотворить каменные формы человеческими эмоциями. Теория антропоморфности архитектуры. Не знаю, так это или не так, но нечто подобное пришло мне в голову тогда, в Новгороде. В полукруглых, ломаных, вертикальных и горизонтальных линиях древней Софии, которые, казалось, не были подчинены никакому логическому закону, в массивных частях здания, вся масса которых растворялась в легкости счас-тливо найденных пропорций, в насупленных шеломах золотых башен мне виделись не только красота и музыкальность, но я еще явственно читал два чувства, которые, как мне казалось, были вложены автором в эту махину:
нежность и мужество. Личность и время читались в них. Концентрация и сила этих чувств, их обостренность, лаконизм средств, которыми пользовался мастер, перекидывали через столетия мостик от XII в наш XX, к новому современному искусству. Подобное впечатление вызывала не только София. В каждом древнем строении был свой, неповторимый человеческий образ. Не логика, а озарение вели руку их создателей. Я надолго останавливался перед храмами, радостно переживая их линии и формы.
И вот на эту красоту, славу России кто-то поднял руку... Процесс был открытый, показательный. На защиту своей истории встало государство. Преступник получил по заслугам, впервые, может быть, осознав (и не он один) действенность, карающую силу привычных слов, отштампованных на бронзовых табличках: «Охраняется государством...»
Так получилось, что спустя месяц, после того как газеты напечатали отчет об этом процессе, журналистские пути забросили меня в Эстонию. Здесь впечатления совсем иного рода. Не искусство, а техника интересовали меня. Но — странное дело — здесь, среди совсем других забот, проскользнули однажды новгородские воспоминания.
