Валентина Петровна села за письменный стол наискосок от дочери.
— Аринка, мне неприятно об этом говорить, но твой друг берет от больных подарки,— сказала она, перебирая ручки и шариковые карандаши в керамической вазочке. Их было множество: домашние пи-тали слабость ко всему, чем можно писать.
Искоса она глянула на Аринку. Даже в сумерках было заметно: дочка покраснела, и Валентина Петровна поняла, что Аринка знает об этих галстуках и запонках. Ну-ка, ну-ка, что она скажет, как будет защищать доктора?
— От кого берет?—осторожно уточнила Аринка.
— Хотя бы от старухи Кучкиной. Она мне сама это сказала,
— А еще?
— Больше я никого не знаю, но разве этого не достаточно? Мы целым домом носим ей хлеб и молоко, а она вынуждена тащиться на второй этаж универмага за галстуками и запонками в подарок врачу, который се лечит.
Аринка молча разглаживала загнутый уголок страницы. Ее брови сошлись, губы крепко сжались, тонкие пальцы слегка дрожали.
— Видишь ли, ма, Ангелина Васильевна вызывает его слишком часто. Когда нужно и когда не нужно. И не было такого случая, чтобы он ей отказал, не пришел на вызов... По сути, ее место в доме для престарелых, где за такими людьми смотрят как за больными. Но она туда не хочет. И мы уважаем это ее нежелание и ухаживаем за ней как можем. Но мы соседи. Нас никто не обязывает. Ну а врач — это другое. Это — профессия,— тихо рассуждала Аринка, как бы нащупывая истину для самой себя.
— Но это же нарушение принципа бесплатной медицинской помощи! Надеюсь, ты это понимаешь? — воскликнула Валентина Петровна.
— О чем ты говоришь, мама? К ней может месяцами не заглядывать врач. Или прийти и сделать вежливое, но обидное внушение за то, что ее вызов был необоснованным — ведь старость не болезнь, а физиологическое состояние. Принцип восторжествует, но станет ли от этого легче человеку?
— Но согласись: в этих подарочках есть что-то унижающее человеческое достоинство,— сказала Валентина Петровна.
Аринка закрыла глаза. Она не хотела видеть выражение материнского лица, она не хотела, чтобы ее сбивали с тона железной логики и абсолютного беспристрастия — видимо, она очень дорожила своими аргументами.
— В прошлом году, мама, ты писала очерк о хирурге Болотове, Я удивляюсь тебе: ты заметила соринку в глазу у Севы и не заметила бревна у Болотова.
— Какого бревна, о чем ты говоришь?
— Я говорю о том, что Болотов получает двести двадцать рублей, его жена восемьдесят, но на эти деньги они умудрились построить кооперативную квартиру, обставить ее импортными гарнитурами, купить «Жигули», а сверх того устроить свадьбу дочери на сто персон с генералом, Они что — не едят, не пьют и не одеваются?
— Болотов — прекрасный специалист,— скороговоркой начала мать,— у него золотые руки, и я говорила с десятками людей, которых он спас от гибели, сделав операцию.
