— У нас с твоим папой... Да знаешь ли ты, что твой отец не то чтобы словами — даже в мыслях меня не оскорбил никогда! — с гордостью сказала Валентина Петровна.
— Я верю, верю! — отозвалась Аринка.— Но знаешь, мамочка, мне этого мало. Я хочу, чтоб меня не просто терпели возле себя. Я хочу... царить в мыслях, поступках. Папа? Я его люблю. Но ведь отца не выбирают — какой достался, такой и есть... А любимого... Вот пусть и завоевывает право быть мужем.— Она сильнее прижала к себе мать, и та удивилась, какое это было сильное, зрелое объятие.— Я женщина. Это же так прекрасно — быть женщиной, чтоб тебя любили, тебя лелеяли...
Валентина Петровна вспомнила, как не сумела отстоять Киру Антоновну и как ее потом мучила совесть. Тут было что-то неизмеримо более близкое се сердцу — счастье дочери, и она искала — и не находила — слова, которыми бы враз убедить дочь. Аринка заглянула в лицо матери:
— Ты только ни во что не вмешивайся — ладно? И папке ни к чему обо всем этом знать. Я сама.
Глаза Аринки казались большими и глубокими, но Валентина Петровна высвободилась из-под их власти и поднялась.
— Я ни во что не вмешиваюсь. Но я тебе скажу правду: нельзя начинать с жестокости. Потому что это... навсегда отравит вашу жизнь.
— Что ты говоришь, ма? А видеть, что человек, который клянется, что любит тебя, не хочет пальцем пошевелить... что он попросту... тряпка...
Аринка сидела в кресле опять с нахмуренным, неприступным лицом. Матери в глаза она не смотрела. А Валентина Петровна потерянно стояла перед ней и старалась понять, кто же такая ее дочь — тщеславная девчонка, которой во что бы то ни стало надо настоять на своем, или холодный, жестокий человек, на каких она вдоволь насмотрелась? Ужаснее всего было то, что она чувствовала свое бесси-лие что-либо изменить.
— Боже мой, ты еще не знаешь, какое это счастье, когда рядом человек, надежный именно своей добротой и сердечностью...— слабым голосом сказала она.— И как страшно, когда его нет...
Последнее, что видела она в комнате, это дрогнувшее в ответ на ее слова лицо дочери, ее почти испуганный взгляд. Пошатываясь, как пьяная, и натыкаясь на мебель, она ушла от Аринки.
Из райкома позвонили, чтобы кто-либо из редакции побывал на итоговых занятиях сети политпросвещения в больнице. Но один из работников отправился в командировку, другой бюллетенил, третий был выпускающим, и редактор Вукович в коридоре поймал за руку Валентину Петровну:
— Голубушка, вас-то мне и нужно. Сто строк к завтрашнему утру!
Валентина Петровна только хотела ему объяснить, что как раз ей-то в больницу идти и не следует, но редактор замахал руками и убежал, щелкнув французским замком своего кабинета.
