Аринка крепилась, крепилась, но в конце концов бросилась к ней, сама плача и, как в детстве пытаясь оторвать руки матери от лица.
— Мамочка, не надо! Мамочка, не плачь! Мы с ним поженимся, тебе не будет стыдно. Все будет как у людей. Ну пожалуйста! Он чистый, честный человек, ты его узнаешь. Запонки, галстуки... Кучкина же сама совала, обижалась, когда он не брал... Сева мне говорил. И ему ее жалко, просто по-человечески жалко. Она же потеряла сына, ей некому подарить даже самый маленький пустячок. Понимаешь, ма, некому,— говорила она, стоя на коленях перед матерью.
— И время не наглых, время добрых. Только надо, чтоб добрыми были все, а не так, что один только дает, дает, дает, как Кира Антоновна, а другой только пользуется...— убеждала она, вытирая обеими руками слезы на лице матери.
Потом, успокоенные, умиротворенные, они сидели вдвоем в одном кресле — такие были тоненькие— щека к щеке, и беседовали, как две задушевные подруги.
— Он каждый день чуть ли не на коленях молит, чтоб расписаться. Это я не хочу...
— Почему же, девочка? Ты же сама говоришь, что он чистый, честный человек. И ты же его любишь, я это чувствую!
— Да, он чистый, честный, но, понимаешь, ма, слишком... деликатный. Как наш папка. У него нет квартиры, он живет в кабинете дежурного врача...
Валентине Петровне хотелось спросить: «Где же вы в таком случае встречаетесь?» Но опыт сегодняшнего дня ее научил, что у дочки есть тайны, которые должна уважать даже она, мать.
- Но вы могли бы жить здесь, Арийка!
— Нет, мамочка, это исключено. Вернется Юрка, всем будет тесно, неудобно,,,
— Тогда надо снять частную квартиру. Это же временно. Мы с твоим папой два года жили на частной квартире и были счастливы, как никогда потом,— почти с гордостью сказала мать.— Ты и родилась там.
— Ах, мамочка, ты ничего не понимаешь! Нет, не вообще, а в сегодняшней жизни... Если разрешить ему снять частную квартиру, он успокоится — крыша над головой есть — и перестанет требовать. А сейчас у него одна мысль..
— Арника, я все понимаю, но нельзя же быть такой жестокой с человеком... Он же тебе теперь ближе всех на свете!
— Ты меня извини, мамочка, но я не хочу, чтоб было так, как у вас с папкой,— с молодой, жесткой самонадеянностью заявила Аринка.
Валентина Петровна оскорбилась за свою с Павлом Афанасьевичем жизнь.
