Рождался завод... Перегораживалась речка, возводилась плотина, по одну сторону разливалось озерцо, по другую строилось шатровое здание, совсем непохожее на нынешние производственные цехи. Это скорее дворец — не цех: торжественный портал, профилированные карнизы, замысловатые фронтоны. В архитектуре в то время властвовал классицизм, а на Урале никаких крупных гражданских сооружений, по существу, не возводилось. Где проявиться стилю? Так родился своеобразный «доменный классицизм», нигде больше в мире не встречаю-щийся. Внутри «дворца» и складывалась печь.
Практически не осталось таких «шатров», только гравюры и рассказы, но все же один я видел. Его восстановили несколько лет назад в уральском городе Полевском. Построен он был уже после Демидовых, и конечно, был совершеннее первых уральских. Сохранилась домна. Сейчас здесь тишина. Холодно гигантское жерло. Через круглую чугунную фрамугу долетает прохладный ветерок. Но немного воображения — и можно перенестись на два столетия назад...
Нескончаемым потоком идут груженые подводы. По наклонному деревянному помосту взбираются лошади на верхнюю, колошниковую площадку домны. Отсюда загружают в печь руду, известняк, древесный уголь. Строго соблюдаются пропорции — уголь сбрасывается в ящиках, объем которых точно выверен — куб, а руда и известняк прежде взвешиваются на громадном безмене. Он же служит и ковшом, который то и дело поворачивается к домне. Люди сами похожи на лошадей, у которых зашорены глаза и которые бесконечно ходят по одному кругу. Не выдается даже мгновения, чтобы разогнуть спину. Каждые 15 минут на деревянном помосте появляется новая подвода, ее содержимое вываливается в безмен, и гигантский рычаг медленно движется к жерлу. Известковая пыль забивает рот, ноздри, воздухом, и без того раскаленным, невозможно дышать. Едкая пыль корой покрывает тела рабочих.
А тем временем в домне происходит таинство рождения металла. Вращается громадное колесо, которое через фурму гонит воздух и раздувает пламя. Глядя на его оттенки через ту же фурму, доменщик командует подручным наверху: «Еще немного руды! Угля!» Проходит не-много времени, и из огнедышащего отверстия клещами достается громадная — весом пять-шесть пудов — ноздреватая глыба. Это и есть металл. Кричный металл. Крица. С удовлетворением и даже нежностью смотрит на нее мастер. Удался труд. И потому перед ним не бесформенная мертвая масса, а чуть ли не живое существо. Разные ее части он называет головой, лицом, горбом, боком. Где, в какой стране так одухотворяли, очеловечивали результаты своего труда? Чисто российское явление.
