Мы выходим на станции метро «Октябрьское поле», проходим мимо новых светлых домов, пересекаем небольшой сквер и каким-то образом оказываемся за забором, огораживающим бывший строительный участок. Кучи строительного мусора убраны, но кое-где еще остались балки и плиты, брошенная арматура, части опалубки. Смотрю под ноги, чтобы не упасть, сержусь («в центре города...»), но поднимаю глаза, и все для меня исчезает. Я вижу его впервые, до этого видел только снимки (на одном из них паровоз с большим портретом Урицкого. Видимо, это был состав, доставивший убитого председателя Петроградского ЧК), слышал рассказы о нем. Нет, в них не было преувеличений. «Смотрите»,— вполголоса говорит Никольский, сам-то знакомый с паровозом до мелочей, но знающий по опыту: если он идет сюда впервые с другим человеком, надо полминуты помолчать, дать спутнику насладиться зрелищем. Он знает — и это проверено десятки раз — впечатление от открывшейся картины никого не оставляет равнодушным.
Так было и со мной. Нет, не даром так горьки переживания по утраченным шедеврам. Ни одна копия не передаст величия подлинника. Высокие тонкие колеса, узкий, мускулистый корпус, заканчивающийся «ракетным» конусом,— все это было создано, кажется, в едином твор-ческом порыве. Конструктору явилось чудо не по частям, не по деталям, а как бы уже существующее, в котором ни убавить, ни прибавить. И ему оставалось только повторить в металле это видение. Корпус приподнят над рамой, и это усиливает впечатление легкости, готовности движения. Ощущение чего-то пульсирующего, живого. Сравнение подбирается невольно, может, оно и не из самых лучших, но этот летящий профиль, стремительность... «Рысак,— шепчу я,— просто рысак». «Гончая,— строго поправляет меня Никольский. — Его звали «гончая Мала-ховского».
Ожидал увидеть развалины, нашел живую машину. И какую! Пока шли письма, издавались приказы, публиковались статьи, ребята работали. Реставрационного опыта почти никакого, только и было нежное, почти благоговейное отношение к машине, только и было сознание, что делают ответственное, государственно важное дело. Работы начались сразу же, как увидели локомотив. Прежнего директора строительного участка сменил новый, и он тоже оказался человеком понимающим, покладистым, разрешил приходить на участок и возиться со старой машиной даже тогда, когда там еще не свернулись его собственные строительные работы. Рабочие порой с удивлением поглядывали на этих сумасшедших, которые возятся с грудой проржавевшего металла. Один не удержался от шутки: «Сколько металлолома — клад! Вот разрежем...» Бывают ситуации, когда шуток не понимают. После этой фразы ребята недели две не отходили от паровоза, устроили даже ночные дежурства.
