Он вскочил и побежал между могилами — не хотел, чтобы его видели плачущим, вообще не хотел, чтоб его видели. Ночевал на вокзале—ждал отца, а когда 
приходили пассажиры, прятался. В эту ночь, скрючившись на скамейке, он впервые подумал, что поезд куда надежнее, чем человек, даже самый близкий, и что теперь начинается самое трудное: жить без надежды. Лишь спустя годы он снова обрел надежду — когда вступил в студенческий кружок. Надежда жила в том, о чем они тогда говорили, говорили тихо и страстно...
— До войны, Сава, жизнь была ясная,— наконец ответил он Хранову.
— Ну вот! С чего это ты вдруг решил дать задний ход?
— Какой еще задний ход?
— Оплакиваешь прошлое.
— Я тебе не поп, — обиделся Святые отцы.
— Нечего дуться! Коли ты не святоша, должен шутки понимать.
Искупление грехов почувствовал, что Хранов собирается сказать ему что-то неприятное.
— Давай, Сава, от шуток язык становится острей.
Уже знает про наговоры Исповеди, смекнул Хранов.
А у того не хватило терпения — поспешил застраховаться. Вот характер!
— Раз ты настаиваешь... Но сперва я должен спросить, что там у вас за склока с Караджой?
Искупление грехов резко повернулся, и Храпов понял, что наступил на больную мозоль.
— Значит, Вероисповедание успел попотчевать кого надо!— Искупление грехов уже взял себя в руки,— В таком случае ты должен мне все рассказать.
Они сели на садовую скамейку. Хранов положил йогу на ногу, Искупление грехов откинулся на спинку.
— Что же тут рассказывать? Вера в Бога все выложил про ваш, как говорится, спор, без всякого зла говорил человек.
Когда Храпов пересказал подробности, Искупление грехов окончательно убедился: Вероисповедание повел войну в строгом соответствии со своим, караджовским методом — для того чтобы выстрелить в спину, более удобную позицию, чем кабинет Хранова, едва ли можно было найти.
