lie сказав ни слова, Константин вышел. Проводив его взглядом, полным удивления, горечи и обиды, Исповедь стал искать повода, чтобы сорвать злость на жене. Но Диманка оставалась безучастной и далекой. Исповедь сопел, почесывался и все же не сдержался:
— А ты чего молчишь, как сфинкс?
Диманка не шевельнулась.
— Пойти против родного отца! — пе унимался Исповедь. — Сопляк несчастный, еще штаны не научился подпоясывать...
Диманка молчала.
— Сидишь, в рот воды набрала. А все потому, что тебе сказать нечего, потому что втайне — какое гам втайне! — ты с ним заодно...
Исповедь хватил через край и тут же понял это, но было уже поздно: Диманка встала и вышла из комнаты. Оставшись один, Вероисповедание грубо выругался и подошел к старому буфету, где хранились напитки. Достав непочатую бутылку виски, он сходил за льдом, сбросил пиджак и наполнил бокал. Кусочек льда плюхнулся в коричневую жидкость, потонул и сразу же всплыл, однако большая его часть оставалась под поверхностью. Исповедь засмотрелся на этот миниатюрный айсберг, обманчиво торчащий среди столь же обманчивого алкогольного моря. Удивительно! Перед ним был словно макет жизни: сверху, на виду — хорошие манеры, теплые улыбки, благородные профили, озабоченные и дружеские жесты, а подспудно-холодный эгоизм, далеко идущие планы и во всем расчет, расчет...
Ему стало тошно, и одним духом он осушил бокал, вытолкнув языком назойливый комок льда. После выпитого у Стоила коньяка виски подействовало на пего мгновенно. Он напьется вдрызг, сгребет в охапку Марию и умчит в Брегово, в отчий дом, глядящий с высоты на родную долину, на крыши и дымоходы других крестьянских домов с их вечными заботами и сладким заслуженным сном. Там, босой, он повалит ее прямо на дубовый пол, и она уступит его мощному натиску. Главное—'торжество силы над слабостью, как всюду в жизни. Лишь немногие это понимают, потому что немногим дано это испытать...
