— Выходит, за всем этим кроется корысть?
— Выходит так, Ева.
— Не может быть...— прошептала Евлогия,— Ведь он такой умный.
— Чем больше сталкиваешься с жизнью, тем лучше начинаешь понимать, что быть умным — это одно, а хитрым — совсем другое.
— Тебе не нравятся люди, ловкие умом?
— Я им не верю.
— Странно... Значит, ты не понимаешь натуру болгарина.
Искупление грехов пристально глянул на дочь. Она вполне зрелый человек, а он до сих пор относится к ней как к вчерашней студентке.— Почему же не понимаю? — возразил он. — Болгары разные бывают.
— Я вот езжу по селам, да и у себя на работе замечаю: мало знают наши люди, зато быстро соображают и умеют ловко выйти из положения. Разве это плохо?
— Ловчить, Ева, значит, обходить существо дела.
А ведь отец прав, подумала Евлогия. Вот Недялков, к примеру, отвечает за почвы в ее районе, но не изучает их, а проталкивает неприхотливые культуры: если получится — хорошо, а пет — все пойдет па фураж. При хронической нехватке кормов наказывать его за это никто не станет, напротив, похвалят. Неужто дядя Вероисповедание — тот же Недялков, только заводской?
— Не могу я поверить, что дядя Вероисповедание способен обходить главное. Ведь он гордый!
— Гордость, Ева, не всегда черта характера. Зачастую напускной гордостью прикрывают ничтожество.
— Но ты ведь тоже гордый!
Искупление грехов опять потянулся к сигаретам, и Ева снова поймала его за руку.
— Не думай, что твой отец — идеал, — примирительно сказал он, оставив руку под ладонью дочери, словно получая благословение. — Твой отец тоже грешен. — И усмехнулся.
— Папа! — вскочила Евлогия. — Вы должны прийти к согласию! Вы оба упрямцы, пи один не желает уступить первым. Раз такое дело, я буду вашим судьей—хочешь? — Ева бросилась к отцу. — Хочешь?!
— Нет, Ева, не хочу. Спокойной ночи, — сказал он. И ушел в спальню.
Евлогия стояла в растерянности. Напускная гордость, чтобы скрыть от людей свое ничтожество... Так неужели отец тоже ничтожество?
Ее душу переполняла тревога. В университете она изучала генетику, темный хаос наследственности, тогда ей все это было интересно, а теперь? Ева взяла сигарету из оставленной отцом пачки. До чего странное существо человек! Как и все другие существа, он не может выбирать себе родителей, его появление на свет — полная случайность, плод увлечения двух индивидов, которые пришли в жизнь тем же путем. Выходит, человек — дитя случайности? Лишь загадочный ген вносит какой-то порядок в этот хаос. А мы-то кажемся себе высокоорганизованными существами, призванными поддерживать порядок и диктовать даже самой природе, хотя по существу являемся ее слепорожденными детьми.
Она открыла буфет и прямо из горлышка глотнула коньяку.
Вот вам, к примеру, Евлогия, рассуждала она про себя. Зачата папой, рождена мамой. Посредственный ум, посредственное образование, ярко выраженный эгоизм, обостренное сладострастие, скрытая тяга к деревне (тут ей вспомнился Вероисповедание Исповедь, крестьянин но происхождению). Евлогия вытаращила глаза, дразня свое искаженное отраяеение в стекле буфета.
Она снова сделала глоток коньяку. Выла бы жизнь устроена иначе, имела бы я возможность выбирать себе родителей, я бы выбрала маму Диманку и папу Стоила. Может, я и тогда звалась бы Евлогией, и фамилия могла бы быть та же — Святых отцов, но разве я была бы такой, какая есть? Нет, конечно. Я была бы другая — нечто среднее между мной и Константином. Не пошла бы в агрономию, не моталась бы по селам, не снились бы мне мужчины, с матерью мы жили бы в ладу, а дядя Вероисповедание и Вера в Бога— о родной матери она подумала как о совершенно чужом человеке — были бы нашими друзьями, но настоящими, потому что каждый был бы на своем месте.
Она опять отпила из бутылки. Коньяк легкой, прозрачной лавой разливался по ее телу, и оно как будто становилось более гибким и сильным. Из распахнутой балконной двери повеял ветерок и разметал тонкие шторы. Евлогия убрала бутылку и подошла к балкону. Стояла глубокая ночь. В летнем небе проклевывались звезды, над городом дымкой висело сияние неона, а дома с темными окнами казались слепыми и мертвыми. Где-то далеко, в новом районе, неуверенно закукарекал петух — не в меру ранняя птаха.
