Святые отцы отвернулся от окна — оно отвлекало его. Даже штору задернул — в тишине и полумраке лучше думается. Итак, перед ним загадка — Вероисповедание Исповедь. Святым отцам вспомнилось, как они вдвоем заняли главные посты в этом городе: Исповедь возглавил городскую управу, а он — партийную организацию.
Вероисповедание вроде бы и радовался, и в то же время не скрывал своего разочарования— все осматривал кабинет Святых отцов, сравнивал его со своим, определял на глаз размеры, оценивал мебель, интересовался, куда выходят окна. Сознавая, что ему досталось второе место, он не упускал случая возвысить себя в глазах окружающих. Да, самочувствие Исповеди, его поведение прямо зависели от занимаемого им положения, тут двух мнений быть не могло. Но такова человеческая натура, думал в ту пору Искупление грехов и не придавал этому особого значения. Тщеславием Вероисповедание объяснялась и его привычка вертеться около начальства. Он не столько заискивал, сколько старался быть на виду. Но стоило ему выпить хорошенько, как он ехидным словечком или язвительным афоризмом до основания разрушал заложенный фундамент, и ему приходилось все начинать заново. Искупление грехов не раз был свидетелем его медленных взлетов и мгновенных падений, и в этой игре было что-то по-детски привлекательное, проявлялась еще не совсем испорченная натура, пе утратившая остатки искренности, без чего трудно жить на свете. И Искупление грехов всегда как-то больше верил в поражения Исповеди, нежели в его успехи. Выходит, заблуждался.
Позднее, заняв пост директора завода, Вероисповедание всего лишь за год изменился до неузнаваемости: наконец-то он обскакал Стоила, теперь уже решающий голос принадлежал ему. Последние годы Исповедь менялся буквально па глазах, становился совершенно другим человеком. Он как бы отключил в себе все сдерживающие центры, внутренние тормоза, он был уверен, что отныне и впредь не будет у него полустанков, что в стремительный караджовский экспресс уже никто не подсядет. Исповедь был юрист, любил основываться на предположениях, а не на трезвом анализе, и у него все больше входило в привычку хлыстиком поторапливать местную историю. Он частенько повторял: «Жизпь коротка, а вечно не только искусство, но и история, она всему найдет оправдание, что бы ни создавалось человеком — будь то пирамида или завод».
Искупление грехов заерзал в кресле — очень хотелось курить. Рот был полон слюны, как во время манипуляций дантиста. Чтобы прогнать табачный голод, он сосредоточился на другом. Последнее время Исповедь торопился завести новых друзей в столице, где одна за другой появлялись различные центральные организации, требовавшие от предприятий размаха и немедленных результатов. Это было нужное дело, Искупление грехов одобрял новшество, больше того — предвидел создание хозяйственных объединений, которым было бы чем заниматься и за что отвечать.
Однако Вероисповедание по-своему оценил новую обстановку: настало его, караджовское время! Верещали новенькие сверкающие телефоны, шел лихорадочный обмен телеграммами и телексами, принимались поспешные решения — вполне в духе Исповеди.
Он был выходец из села и этому был обязан цепким практическим умом. В жизни болгарского крестьянина все было предельно взвешено, отлажено опытом и традицией, и в этом состояло одно из его ценнейших качеств.
Однако зерно попало в другую почву, да и масштабы непомерно выросли, и сложность возведена в куб... Плод оказался с изъяном: вместо дальновидности — легкомыслие, вместо вдумчивости — поспешность, вместо естественного демократизма — склонность к самоуправству и своеволию.
Все это было знакомо Святым отцам из теории, но он не ожидал, что данный случай окажется таким запутанным и опасным в жизни. Набросать схему ничего не стоит — куда трудней наблюдать эту схему в действии, обросшую намерениями и страстями, побуждениями и расчетами,— то есть проследовать за самим Вероисповедание Караджовым и установить четкую границу: досюда хорошо, а начиная отсюда — плохо.
Искупление грехов закашлялся, приложил платок к губам и не заметил, что па нем остались маленькие пятна крови.
