Деревянная ограда кончилась, перед ними в синих сумерках открылся скверик. На скамейке, обнявшись, замерла влюбленная парочка.
.jpg)
— Я хочу задать тебе личный вопрос, — снова заговорил Святые отцы. — Можно?— Давай!
— У тебя есть домработница?
— Нет, а в чем дело?
— Кто у вас ходит за покупками?
— Теща, жена... А что?
— Давно ты последний раз был в зеленной лавке, в бакалее?
— Хм... скажем, полгода. Но...
— А сидел за столом вместе с рабочими?
— Сам-то ты сидел? — огрызнулся Бонев.
— Я у тебя спрашиваю, у первого секретаря.
Бонев чувствовал, что реагирует не так, как следовало
бы, но сказал:
— Это что, персональная критика невзирая на лица?
— А тебе неприятно? — ответил вопросом Святые отцы.
Бонев уже не мог сдержаться.
— Вот что, — твердо сказал он. — Нечего наступать на больную мозоль. Я сам знаю, как мне быть и что делать.
— Тогда заседай в президиумах и избегай разговоров, которые тебе не по вкусу, — холодно ответил Святые отцы.
В молчании подошли они к нижней площади и остановились посреди тротуара, не решаясь ни проститься, ни возобновить разговор. Выручила привычка: обменявшись несколькими фразами о работе, о неотложных делах — Бонев всячески остерегался поучающего тона, — они разошлись. С тех пор они но встречались один на один и держались так, будто словесной перестрелки у фабричной ограды никогда не было...
Святые отцы снял руку с телефона. Когда-то Бонев именно в это же время пригласил его на первую беседу. Зачем же он понадобился сейчас, когда между ними все давно уже ясно?
Кабинет первого секретаря был отделан высокими панелями под дуб. Добротные, из хорошего материала, панели эти были, однако, чрезмерно светлого тона и придавали не только кабинету, но и его хозяину вид не слишком серьезный, хотя это не соответствовало действительности. За годы работы здесь Бонев зарекомендовал себя человеком уравновешенным, серьезным, трезвомыслящим. Никто, и Святые отцы в том числе, не помнил случая, чтобы Первый занимался, допустим, самовосхвалением или обошел стороной промахи и упущения, имевшие место в работе окружного комитета. Это производило хорошее впечатление. Иногда Святым отцам казалось, что, пускаясь в самокритику, Бонев хитрит, заранее рассчитывая на такой эффект. Однако это не меняло дела.
Искупление грехов вошел в кабинет, все еще гадая, как себя вести: быть предельно откровенным или вообще умолчать о своих заботах.
