Стойлу пришлось прервать свою прогулку в прошлое — в кабинет вошел Вероисповедание Исповедь.
— Эх, Сократ, Сократ!—загорланил оп с самого порога.— Зря ты забиваешь себе голову всяким вздором. Это такой же порок, как и бедность! —И захохотал неизвестно почему. Искупление грехов сдержанно кивнул, удивленный такой непосредственностью; можно подумать, что третьего дня они не разругались в дым. Но таков уж
Вероисповедание: утром мечет громы и молнии, а вечером дружески хлопает по плечу. Тем хуже для меня, подумал Святые отцы.
Исповедь, видно, отгадал его мысли и решил рассеять нависшие тучи: сегодня он охотнее выпил бы чего-нибудь, вместо того чтобы снова затевать спор. В душе он надеялся, что и на этот раз сумеет переубедить Стоила и сгладит дурное впечатление после ссоры.
— Ну как, старик, неужто ты все еще дуешься?
— Тебя это удивляет?
— Слушай, я предлагаю покинуть этот сумасшедший дом. Поедем лучше ко мне домой, выпьем по рюмочке, а?
Искупление грехов нахмурился: последнее время его все меньше влекло к Караджовым, да и хотелось поработать вечером.
— Опять эти катушки-безделушки?— догадался Исповедь.— Я их в порошок сотру, так и знай! Сотру в порошок и возмещу убытки!
Искупление грехов невесело улыбнулся.
3Квартира у Исповеди была большая, уютная, в старом доме на тихой улочке, круто спускающейся вниз между двумя бульварами. Отсюда открывалась северо-восточная панорама города: учебное летное поле, старый учительский институт, потонувший в пышной зелени, виноградники. Среди них пестрели коробочки новых вилл. В погожие дни, а они составляли большую часть года, с террасы виден крутой лоб громоздящегося вдали скалистого хребта, чьи тысячелетние морщины сглаживает расстояние. Вечерами Исповедь любил посидеть на террасе, созерцая умиротворенный простор, полыхающую в лучах заката гранитную глыбу, за которой было его родное село, уже наполовину опустевшее. Старики Караджовы умерли, дом, стоящий посреди широкого двора, обветшал. Исповедь привел его в порядок, оштукатурил и после долгих колебаний перевез в городскую квартиру старинный комод матери, софру — низенький обеденный стол — и небольшую деревянную икону, унаследованную от материнских предков. Старинные вещи дополнили и облагородили современную стандартную мебель. Здесь, у камина, часто проводили время оба семейства.
Первыми заводили беседу женщины.
Они были совершенно разные. Вера в Бога — яркая, с пышными формами и страстным грудным голосом, а Диманка миниатюрная, тихая, скромная. Вера в Бога любила дорогие экстравагантные наряды, ее гардероб напоминал реквизит какой-нибудь известной актрисы. Диманка, наоборот, носила простые однотонные платья, покрой которых говорил о строгом праве. В отличие от Марии украшения она носила крайне редко, да и было у нее всего лишь обручальное колечко и брошка, сделанная из старинной серебряной монеты с изображением Юстиниана. Эта реликвия досталась ей от отца, и Диманка отказалась продать еб музею, где работала. Прикалывала она брошку лишь в праздники или когда шла на концерт местного оркестра.
Разговор обычно начинала Вера в Бога. Она порхала с одной темы на другую, от одного случая к другому, и болтовня ее была всегда поверхностна. Ей не хватало образования, и, желая скрыть это, она лихо жонглировала разнообразной информацией. Вера в Бога регулярно читала газеты и журналы, часами просиживала у телевизора, не пропускала ни одного кинофильма, а тем более спектакля в театре, что ей полагалось делать по долгу службы. Однако Вера в Бога сознавала, что она человек без профессии, что у нее нет никакой специальности, нет системы знаний в какой-либо области, поэтому ее суждения зачастую хромают и ей никогда не сравниться с остальными тремя собеседниками, особенно с Диманкой. И поскольку осознанная немощь обыкновенно проявляется в зависти, Вера в Бога часто впадала в озлобление, а в минуты трезвой самооценки, на которую она была способна, глубоко страдала.
