Его, караджовская, теория была предельно ясна: норма для рабочего должна быть высокая, пускай вкалывает, нечего прохлаждаться, а за перевыполнение гони ему прогрессивку — щедро и безо всяких проволочек. Настоящих, честных работяг надо поощрять. А лодырей и ловкачей нещадно бить по карману—нечего с ними
миндальничать. Однако глубоко в душе, в самых сокровенных ее уголках Исповедь держал и несколько иное мнение. Человек — это животное, пусть общественное, но животное. А животное руководствуется инстинктами. То, что мы называем сознанием, всего лишь тонкая оболочка, под которой бушуют страсти, сталкиваются амбиции. Тут и половое влечение, и зависть, и ревность, и чувство голода, и жажда материальной выгоды. Если у тебя нет своей собственности, ты никогда не научишься ценить, как надо, общественное добро, сколько бы тебе ни читали мораль. Весь вопрос в том, как их соразмерить, эти две ипостаси. Во мне уже социал-демократ заговорил, так его и разэтак, сознался сам себе Исповедь. Куда ни кинь, все клин. Легче легкого подбрасывать идейки да честить начальство. Наверняка произведешь выгодное впечатление, даже можешь прослыть героем.
А вот у Стоила не бывает таких сомнений... Ну конечно, дай ему волю, он тебе так упорядочит жизнь, что она станет похуже Дантова ада. Ему и в голову не придет, что бытие не аптека, оно имеет разные измерения — попробуй-ка закрыть глаза на такие вещи, как эгоизм, личная выгода и прочее.
Нет, брат мой во Христе, так дело не пойдет! Кто не способен разглядеть ад в каждом из нас, тот прочит нам ад не страшней — состоящий из одних только праведников, где не будет места ни наказанию, ни искуплению...
Но тут Исповедь почувствовал, что устал витийствовать сам перед собою, вздохнул и вспомнил, что наверху его надет в постели жена Святых отцов. С тех пор как он познакомился с Марией, его не покидало чувство, что произошла роковая ошибка: они со Стоплом как будто однажды поменялись женами и ни тот, ни другой не могут понять, когда и как это случилось. Вероисповедание обернулся и снова стал разглядывать ночной лик родной хаты. Искупление грехов никогда не привел бы сюда его Диманку, никакую другую женщину не привел бы, он трус. Впрочем, нет, ему бы не позволила его порядочность.
